«На сто первой версте»

ОЖИВШАЯ ПАМЯТЬ ПОКОЛЕНИЯ

В издательстве «Вече» вышла новая книга Александра Аннина – роман «На сто первой версте». О художественных достоинствах произведения, его самобытности и востребованности российским обществом рассказывает поэт, прозаик, главный редактор литературного журнала «Москва» Владислав АРТЕМОВ.

Наверное, я стал первым читателем этой рукописи, ведь несколько лет назад именно в «Москве» вышел журнальный вариант романа «На сто первой версте» (этот сильно укороченный по сравнению с нынешней книгой текст был опубликован под названием «Бабушка» в №№ 8 и 9 за 2017 год). Помню, как читал главу за главой и мысленно восклицал: «Верно, так оно и было!»

Перед глазами вставали из небытия давно позабытые картины детства – ведь я, почти как и автор романа «На сто первой версте», провел его в глухой советской провинции, только не в дальнем Подмосковье, а в Белоруссии… И мое детство словно воскрешалось из темных глубин прошлого, становилось близким и осязаемым. Вот бабушка варит варенье, и густой, приторный запах вишневых «пенок» плывет в памяти…

В том и состоит неповторимая ценность этой книги, что ее автор «дарит» читателю не свои, а его, читателя, детские годы. Именно дарит, ведь, казалось, давно уж затерты воспоминания, утрачены безвозвратно. Ан нет. Оказывается, не слишком-то далеко ушли, где-то рядышком хранились, ждали чего-то. И – вот же, вот они, эпизоды из моего прошлого! Ожили. Стоило лишь открыть эту рукопись.

В романе «На сто первой версте» живут своей жизнью люди из шестидесятых–семидесятых годов минувшего столетия. Захолустные интеллигенты сходятся на посиделки (за бутылочкой крепленого вина «Черные глаза»), они искренне считают себя участниками грандиозных культурных процессов, а попутно - клеймят и ниспровергают партийных выдвиженцев в литературе, кинематографе, на эстраде.    

Местный юродивый вышагивает с гармошкой по мостовой – босиком, по зимней наледи. А когда малолетние озорники убивают его – просто так, мимо проходили! – рачительный мужичок-сосед забирает себе изломанную гармошку и чинит ее (не пропадать же, в самом деле, нужной вещи). Дворник в детском саду, фронтовик, покорно выслушивает грозную отповедь заведующей - за то, что вернулся с войны целехоньким, а ее-то муж сгинул со свету... Бабка становится для окрестных жителей ненавистной куркулихой, когда решает завести в своем хозяйстве нутрий…

Самыми разными сюжетами изобилует роман «На сто первой версте». И все это – непридуманное, подлинное. Как и позабытые ныне слова и выражения той эпохи. Как пьяницы и стиляги, несуны и актеры бродячего цирка, «мильтоны» и самогонщицы.

Увы, не только сладостное чувство ностальгии по прошлому вызывают некоторые сцены из романа. Вовсе нет. Читателю предстоит и ужаснуться, и брезгливость испытать, и возмутиться сердцем, и проникнуться жалостью к извечным страдальцам – простым, обделенным жизненными благами труженикам советской поры. Книга эта – не только для тех, кто лично пережил тот период нашей истории, она обращена и к более молодым. Роман Александра Аннина «На сто первой версте», как минимум, подвергнет сомнению устоявшуюся иллюзию: «Ах, как хорошо жил наш народ во времена СССР!». И в то же время – расскажет о малоизвестной для нынешнего юного поколения повседневной жизни отцов, матерей, бабушек с дедушками. О том «общинном» укладе, когда соседи то и дело выручали друг друга в бедах и напастях. Эта книга - подлинное свидетельство далекой эпохи, что особенно ценно сейчас, когда в обществе насаждается постправда, утверждается неверная, искаженная память.            

А правда заключается в том, что наш глубинный народ (читай – жители глубинки) всегда, при любом режиме, в годину испытаний и кажущегося безверия оставался Богоносцем. С большой буквы, по большому счету. Даже когда церкви стояли поруганными, а люди перестали носить крестики на груди. И в этом – лейтмотив повествования, которое ведется от лица автора – только совсем еще маленького, шестилетнего. Жил он с бабушкой возле действующей церкви – единственной на всю округу. «И шли к нам в церковь, - пишет автор, - со всей округи, хоть на праздник, или - просто помянуть родню, из враждебного Заболотья, из Корниловской, из Ефремовской, из Семеновской да Селиванихи, Бережков и Акатова, где помолиться за здравие и за упокой людям было просто негде». «Иной раз я слышал от бабушки, когда она, по обычаю, говорила сама с собой: «Чтой-та я Плясуху (Пчелку, Мирониху) сегодня в церкви не видала. Заболела, может? Или померла?» Начинала переживать… И что же? Потом выяснялось, что все так и было: или слегла, или впрямь умерла. Потому что если на своих ногах, то уж в церкви будь всенепременно». «Я так понимаю теперь, что это давали знать о себе те отголоски прежней, дореволюционной еще приходской жизни, когда все, кто ходил молиться в одну церковь, ощущали себя некой общностью. Общиной церковной».

«По отдельности-то каждый жил как безбожник, себе на уме, соблюдал свою выгоду, слушался жену да начальство… А вот вместе – тут совсем другое дело, тут, откуда ни возьмись, являлся перед честным народом мужик набожный, готовый морду набить за веру православную или за хулу на священников да храм Божий».

Грустно и вместе с тем забавно читать, как «партийные» люди тайком передавали знакомым старухам узелочки с куличами и крашеными яйцами, чтобы те освятили в церкви эти исконные пасхальные угощения. А накануне крестин своего малыша отцы и матери уезжали в командировку или к родне, да куда подальше, оставив младенца на попечение бабушке (мол, что с нее взять, со старухи, без нашего ведома окрестила ребенка)…

И, конечно, сильное впечатление производит сцена празднования «всем миром» Прощеного воскресения:

«Будто встрепенулись воспоминаньем о былых деньках угрюмые, сонные лица купеческих домов, стоящих в ряд на Советской улице, вспомнили их стены те благословенные времена, когда улица эта именовалась Московской, когда плыл в такой же точно день Прощеного воскресенья гул бесчисленный колоколов соборных над егорьевским всенародным гуляньем… Вспомнили камни, да уж! И слезно исторгли из недр своих, из подвалов сумрачных ту глубинную, рвущуюся наружу, затаенную и затоптанную прошедшими мимо их окон поколеньями смутную песню народную… О таких же проводах зимы - вековой, полуторавековой давности.

А в семьдесят первом лишь полвека минуло с тех пор, как впереди процессии ряженой несли хоругви да рипиды церковные, и настоящие, не ряженые попы кадили народ, и все пели истовое, громовое: «Царю Небесный…»  

И хочется воскликнуть вместе с Есениным: «Далекие милые были! Тот образ во мне не угас». Образ детства, образ родины. И – образ христианской души русского человека, хранимый им на протяжении всей жизни.

Владислав АРТЕМОВ,

    главный редактор журнала «Москва».